КАКАЯ СУКА РАЗБУДИЛА ЛЕНИНА? КОМУ МЕШАЛО, ЧТО РЕБЕНОК СПИТ?

…По происхождению я — еврей.
По самоощущению — русский патриот.
По взглядам — либерал и государственник.

Наум Коржавин

Недавно Науму Моисеевичу Коржавину — киевлянину Эмке Манделю — исполнилось 85. В Бостоне, где Коржавин живет с 1974 года, прошел вечер, посвященный творчеству большого поэта. Аудитория местного университета была заполнена до отказа, люди стояли в проходах. Кто же он, Эмка Мандель, чье творчество вызывает интерес на протяжении десятилетий?

Слово известному литературному критику Бенедикту Сарнову, учившемуся с Коржавиным в Литературном институте: «Людям, только что пережившим нечеловеческое напряжение великой военной страды, хотелось верить, что …«повальный страх тридцать седьмого года» никогда больше не будет томить и калечить их души.

Но... даже подумать об этом наедине с собою — и то было страшно. «То был рубеж запретной зоны», как скажет об этом годы спустя Александр Твардовский. Ни один из поэтов, с именами которых связан поэтический бум середины 1940-х, не посмел не то что перешагнуть этот рубеж, но даже приблизиться к нему. Единственным, кто его перешагнул, был Эмка Мандель, будущий Наум Коржавин».

— Наум Моисеевич, с момента вашего прошлого интервью «Хадашот» прошло 6 лет. В книге «В соблазнах кровавой эпохи», вышедшей позднее, значительное место уделено Киеву. Что для вас значит этот город?

— Киев — это город моего детства и отрочества. Здесь я начал писать стихи, сначала детские, потом настоящие. Здесь появились мои первые литературные друзья. Хорошо помню наш двухэтажный дом на Владимирской, 97-б, его зеленый тенистый дворик с громадными акациями. До середины 1930-х владельцем дома был муж старшей сестры матери Аарон-Мойша, но затем он вынужден был «добровольно» сдать дом в жилищный кооператив, «жилкоп», как говорили тогда в Киеве, а фактически государству. В 1941 году дядя наотрез отказался эвакуироваться и погиб в Бабьем Яру. Не веря советской пропаганде ни в чем, он не поверил и тому, что она говорила о нацистах. Это не делает чести его пониманию обстановки, но никак не свидетельствует об органической связи всего еврейства с большевизмом.
Недалеко от дома на улице Жилянской была  украинская средняя школа №95, в которой я начал учиться.

В этой же книге вы упоминаете об исключении из школы как о первом столкновении с советской системой подавления личности...
— Исключили меня уже из русской школы №44, где я занимался с 4 класса (в этой школе примерно в тоже время училась будущая подпольщица-еврейка Таня Маркус, прим. ред.). Тогдашние мои стихи были в духе революционной романтики, обличавшие мещанство, как отход от революции, и критиковавшие современность. Это, разумеется, не нравилось директору. Сам же повод для исключения был просто курьезным. Во время демонстрации 1 сентября 1940 года (тогда отмечался Международный юношеский день), кто-то, балуясь, неожиданно толкнул меня в спину. Я упал, чем вызвал взрыв смеха. Следивший за порядком завуч приказал мне идти домой, чего я не сделал, поскольку не считал себя виноватым. На следующий день меня исключили из школы за хулиганство. Я пытался добиться справедливости в обкоме комсомола, но оказалось, что авторитет учителя подрывать нельзя, и мне пришлось перевестись в другую школу.

— Вы бывали в Киеве после войны?
— Вместе с родителями я эвакуировался из Киева в июле 1941-го, а после войны жил в Москве, где поступил в Литературный институт, но несколько раз приезжал в Киев. Особенно запомнилось первое послевоенное посещение родного города летом 1946 года. Жилищный кризис в связи с возвращением эвакуированных и демобилизованных ощущался острее, чем когда-либо. Часть домов была разрушена, а во время оккупации в квартиры, «освобожденные» эвакуированными, мобилизованными или убитыми, въехали другие люди, которым тоже некуда было деваться. Поскольку возвращались в основном евреи, это создавало какой-то каменный, непроходимый антисемитизм, какого в такой концентрации и абсолютности я больше потом никогда не встречал. На это откликнулся украинский юморист Остап Вишня, которому разрешили после лагеря вернуться в Киев — такое редко случалось. Он разразился фельетоном против тех, кто просидел войну в Ташкенте, а теперь требует свои квартиры. Я и сегодня считаю этот фельетон низким и постыдным.  Не дело писателя подливать масла в огонь таких страстей.

— Украинский язык и культура оставили какой-то след в вашей юности?
— Я с детства человек русского языка, в те времена Киев был городом преимущественно русским, но никакой украинофобией никогда не страдал. Занимаясь в  украинской школе, я с детства привык к украинской речи вокруг, украинским вывескам и т.п. Более того, в эвакуации мне всего этого не хватало, и я был рад, если вдруг слышал рядом украинскую речь, живо на нее откликался. Это и сейчас так,  но в те послевоенные годы Остап Вишня наравне с Андреем Малышко и его (по выражению Виктора Некрасова) «малышкинюгенд» создавали ложное представление об украинской интеллигенции.
Такое отношение к ней прошло у меня без следа после появления на сцене молодых украинских «националистов», другими словами, творческой молодежи. Речь идет о Виталии Коротиче, Иване Драче, Иване Дзюбе, Дмитро Павлычко, Лине Костенко и незабвенном Владимире Пидпалом — всех не перечислишь. Люди это разные, далеко не во всем я с каждым из них согласен, но все это люди понятные мне, в то время, как Малышко и его окружение я никогда не понимал.

Свою книгу воспоминаний вы назвали «В соблазнах кровавой эпохи». Какие соблазны имелись в виду?
— Соблазном был коммунизм, а потом сталинщина, потому что сталинизм был попыткой доказать, что коммунизм продолжается, на самом деле продолжались самые похабные традиции большевизма, то, что сегодня называют правовым нигилизмом. Сама же идейность уходила, а меня собственно и преследовали за эту идейность, в то время как я и многие люди моего поколения путались в этих соблазнах как в трех соснах.

— Ваше отношение к сталинизму менялось во времени. Как проходил этот процесс?
— Сначала я был антисталинистом, потому что Сталин оскорблял революционную романтику, которой я был пронизан, он ее фальсифицировал. Потом  стал думать о том, что революция продолжается в новых формах, а Сталин — гений — и мелочно и мелкотравчато ему возражать. В этот момент я был арестован — сталинист оказался в сталинской тюрьме. Отказался я от сталинизма только  в ссылке, после начала кампании по борьбе с космополитизмом. Эта кампания проходила в цехе, где я работал и знал всех людей, которых она перемолола — я не поверил в их вину. Позже таким же жутким, абсолютно клеветническим было антисемитское «дело врачей».

Какова же была причина вашего ареста?
— Я был арестован в декабре 1947 года в Москве, когда учился в Литературном институте. Что было причиной, и была ли она вообще — я до сих пор не знаю. Могу предположить, что соответствующему подразделению МГБ для отчета нужна была соответствующая деятельность. Поводом же для ареста могло послужить искаженное четверостишие моего стихотворения «16 октября», написанное в 1945 году и «гулявшее по Москве». Мой текст был такой:

Там, но открытый всем однако,  
встал воплотивший трезвый век,
суровый, жесткий человек,
не понимавший Пастернака.

Гуляло же:
А там в Кремле, в пучине мрака,
хотел понять двадцатый век
сухой и жесткий человек,
не понимавший Пастернака.

— В своем поздравлении ко дню рождения Евгений Евтушенко подчеркнул вашу роль в развенчании и освобождении от культа Ленина, который был предтечей сталинизма. Широко известно ваше стихотворение «Памяти Герцена (баллада об историческом недосыпе)», строка из которого вынесена в заглавие интервью…
— Ленинизм — это преступное заблуждение, Ленин своими страшными и преступными идеями толкнул в пропасть всю страну. Сталин же использовал все ленинские методы, приватизировав их в своих интересах, в интересах своей личной власти. «Памяти Герцена» я написал в 1972 году в минуту жуткого отчаяния, ведь обстановка была  страшной и шутить не очень хотелось. Меня часто просят прочитать это стихотворение, но некоторые ликуют так, будто оно уже само по себе освобождает.  

Американские университеты зачастую стоят на левых позициях. Широко распространено мнение, что ленинско-сталинский социализм ненастоящий, а есть социализм подлинный. Ваша позиция в этом вопросе?
— Так называемый настоящий социализм может быть только в головах у людей, в реальной жизни он невозможен. Я не верю, что люди автоматически могут стать духовными и честными, не верю, что можно устроить такую жизнь, ведь это задача каждого человека, хотя раньше я в это верил.

Что вы можете сказать о своей жизни в Америке?
— Отвечу словами своей «Московской поэмы»:

...Я в начале дороги, и не скажет никто,
что она — пусть непросто,

пусть и сам согрешу — заведет меня в Бостон, где я это пишу.
Где не думал я сроду жить, где тяжек мой сон...
где чужою свободой щедро я наделен...
где хоть помню всегда я, чем обязан я ей,
— все равно не хватает мне свободы своей.


Вадим Фельдман, Бостон, специально для «Хадашот»

© «Хадашот» - 2011